Дорогие друзья, на этот раз мне хотелось бы продолжить тему, которой я коснулась в своей предыдущей «виртуальной записке» здесь – теме русской поэзии Украины. Дело в том, что не так давно произошло одно яркое событие, заслуживающее специального внимания и отдельной статьи. А именно, вышла в свет антология современной русской поэзии Укранины «Киевская Русь». Это знаменательное событие проишло в Гемании (Мюнхен), книга издана германским филиалом Толстовского Фонда при непосредственном участии киевского поэта, председателя комитета литературы национальных меньшинств Украины Ю.Г. Каплана и петербургской поэтессы, проживающей ныне в Германии, Ольги Бешенковской. В антологии представлены и известные мастера слова поэтического, такие как Леонид Вышеславский, Евдокия Ольшанская, Юрий Шанин, Владимир Черепков, Станислав Бондаренко, Борис Мозолевский (Киев)..., и молодые еще малоизвестные поэты: сумчанка Нины Лымарь, Татьяна Литвинова из Северодонецка, Анатолий Масалов и Алена Антонова из Крыма, Владимир Яськов и Светланы Смоленская из Харькова и другие. Предполагается, «что большая часть тиража, как и другие издания Толстовского Фонда, разойдется по библиотекам европейских университетов. А украинские любители поэзии тоже получат возможность познакомиться со многими неизвестными им авторами, выходцами из Украины, которые волею судьбы оказались далеко за её пределами, а также с новыми стихами известных ещё с советских времён замечательных поэтов — Даниила Чкония, Ларисы Щиголь, Марка Хабинского и их младшими коллегами.» (Ю.Г. Каплан, газета «Власть и политика» 41(186) 10-16 октября 2003). В довершение моего небольшого вступления мне хотелось бы представить вашему вниманию предисловия к антологии ее создателей Ольги Бешенковской и Ю.Г. Каплана. МОГУЧЕЕ ДЫХАНИЕ ДНЕПРА(Как язык до Киева довёл...) «Знаете ли вы украинскую ночь?»... Гоголевский вопросзвучал для нас чисто риторически. Мы знали. Мы с детства любовались таинственно светящимися закатами Куинджи в Русском музее, летом родители снимали для нас, продрогших ленинградских заморышей, дачи в белых мазанках над густым, гуталиновым чернозёмом, из которого произрастало, и колосилось, и наливалось сочным солнцем всё, что только может уродиться на многострадальной земле, а потом дома, в ещё тёплых сентябрьских очередях за арбузами то и дело звучало крутобокое, звонкое слово «кавун», привычное русскому уху также, как, скажем, «хлопец» или «здоровеньки булы». (Языки братских республик, пожалуй, даже и без кавычек, проникали друг в друга и взаимно обогащались новыми нюансами.)Но эта жизнеутверждающая картина наблюдалась лишь в национально-этнографических, не опасных для государственной идеологии рамках.На всесоюзную арену выпускались Тарапунька и Штепсель, любимцы публики, у которой, собственно, особого выбора не было, причем, нигде, ни в России, ни в Украине. Как и во всех уголках полицейского братского государства.Мы помнили имена Тараса Шевченко и Леси Украинки, могли наизусть — ночью разбуди — продекламировать: «Как умру — похороните...», и даже на языке оригинала: «поховайте...» Но если бы кому-нибудь вздумалось спросить, знаем ли мы украинскую поэзию, да и ещё и русскоязычную украинскую поэзию, нам бы оставалось только недоумённо пожать плечами...Нет, даже мы, поэты, не знали своих коллег, как и они — нас. Нас попросту не подпускали друг к другу, как и вообще к советской печати.Правда, киевский поэт Николай Ушаков уже давно считался советским классиком и мы в ленинградском кружке юных поэтов с упоением повторяли его знаменитую «Транжирочку». Я даже по-детски почти гордилась тем, что он посвятил стихи моемупитерскому дому: «Я помню ночи на Зверинской два». Хотя их адресатом была не я, непослушная девочка с торчащими косичками, а советский классик, романтик революционной поэзии Николай Тихонов, живший здесь в блокаду. Впрочем, Николай Ушаков был исключением из правил, он занял ту, может быть, единственную нишу, которая была отведена талантливейшему, но не выходящему за установленные барьеры поэту из республики.Мы росли, принципиально становились поколением «дворников и сторожей», охраняющих в подполье огонь русской культуры, и не знали почти никого из наших ровесников и единомышленников в Сибири, Украине, Армении, Грузии, Прибалтике.И они не знали, как мы ценим, к примеру, работы философа Григория Сковороды и как глубоко осведомлены о теоретических принципах так называемой «южной школы».Уроженцы юга, гордость русской литературы, на наших глазах переходили с самиздатовских слепых копий в типографские тексты под обложками, и книжки эти мгновенно становились библиографической редкостью.В первую очередь Ахматову и Булгакова могли прочесть секретари обкомов и райкомов, которым, впрочем, колдовской язык впрок всё равно не шёл. Они были другими, и, казалось, что навсегда, заговорены. И, поставив в шкаф Ахматову, гноилиБродского...Вспоминаю незабываемую встречу у друзей (время ленинградских квартирных чтений) с очень скромным, угловато поднявшимся из-за стола человеком, служащим харьковского трамвайного управления. И вдруг: колокольная, раскатистая чистота поэтического голоса... Борис Чичибабин. Ему предстоял ещё долгий путь в открытую литературу (к счастью, всё-таки не такой долгий, как нам — он был заметно старше, он бы не дожил)....И вдруг что-то сместилось в густом застойном воздухе, и, время, показав, что не зря мы, все вместе и каждый в отдельности, раскачивали этот громоздкий, из совершенно разных кораблей и обломков яхт сколоченный крейсер, время — перехлестнуло за борт...Не хочу вдаваться в политику, ибо мы сейчас — о поэтике. Но вслед за эйфорией, о которой – только пару штрихов, первые радости — на всех парах... Вдруг пригласили в Новосибирск. И там меня буквально «украли» местные «левые» поэты, и всю ночь напролёт читали настоянные на широких просторах и на внутренней свободе свои стихи. Ещё одно «вдруг» — звонок в питерское отделение Союза писателей из Вильнюса: приглашают на фестиваль поэзии. Секретарь говорит: «А она — ещё не член Союза. Пригласите кого-нибудь другого» В ответ: извините, нет. Вопрос с обидой: вы что, больше дружить не хотите? — Хотим, но только с теми, с кем сами хотим... И снова вдруг: приглашение в Севастополь, и огромный зал под открытым небом, и братские объятия до этого Вечера незнакомых пиитов, тоже ошарашенно выползающих из подполья...Но вслед за эйфорией — возвращаемся на один абзац и на полтора десятилетия назад — холодок отрезвления... Честно признаюсь, подписывала коллективные письма и армянских, и украинских, и латвийских писателей об отделении, опьянил ветердолгожданной свободы, не хотела считать талантливых коллег «младшими братьями»; а потом — бах — Карабах...И на Украине — постепенное вытеснение русского языка.А уж в Латвии...К сожалению, всеобщая справедливость — это утопия.(Если бы Бог однажды вышел на край облака и объяснил всем людям Земли, что по-сути каждый виновен перед другими, и перед ним, и перед собой самим — тоже... Ибо, если кому-то лучше, то кому-то от этого же непременно хуже...)Русскоязычные почувствовали себя в бывших республиках изгоями, как ещё недавно не руководящие, беспартийные, давно обрусевшие евреи в России. Чувство отторженности и отверженности сродни поэзии.Это оно, то самое, цветаевское: «В наихристианнейшем из миров поэты — всегда жиды...»Поэзия не выносит никакого насилия. Мне кажется, что она хлынула, выплеснулась наружу, именно русская поэзия, не поддерживаемая (а «поддерживать» всегда означает и сдерживать...) никаким государством.Впрочем, интуитивные догадки мои до поры не имели никаких фактических обоснований...Но, выпустив вместе с «Толстовским фондом» Антологию пост-бродского андеграунда «Город-текст», посвящённую 300-летию моего родного города Санкт-Петербурга, я вдруг подумала: с какой радостью раскупали и читали её в Германии и бывшие жители Северной Пальмиры, и просто любители поэзии, сколько было благодарных звонков и писем! А ведь и опыт, и статистика говорит, что выходцев из Украины в Германии во много раз больше. Это объясняется, отчасти, и тем, что за ними – зловещая, незабываемая тень Бабьего яра. А перед ней, задолго до неё — постыдно знаменитые, впрочем, как везде, погромы. (Ещё в детстве, впервые услышав от мамы о погромах, не могла понять, почему они называются еврейскими: громили-то ведь не евреи, а их...) Но тому, кто наделён даром культуры, национальные гневные, пусть даже, справедливые чувства не застят глаза на весь белый свет... Я знаю людей, покинувших Латвию, но ни на день не порывающих с ней связи, приехавших с Украины и любящих её, вспоминающих, «как чуден Днепр» при любой погоде, посвящающих родине стихи... Знакомы ли они с современной русской поэзией Киева и Харькова, Донецка и Одессы? Абсолютное большинство, к сожалению, конечно же, нет. Ибо эта поэзия вышла из забвения, а более молодая — сформировалась, уже после их отъезда. Что уж говорить обо всех остальных эмигрантах и переселенцах, прибывших на Рейн и на Эльбу из Москвы и Петербурга, из Казахстана и Узбекистана, из Литвы и Эстонии...«Поэта далеко заводит речь» — сказала, как всегда, раз — и навсегда Марина Цветаева.Однажды явился мне титульный лист книги, на коем было начертано: "КИЕВСКАЯ РУСЬ», Антология современной русской поэзии Украины...(Не так просто явился, я не верую в сны ни с того и ни с сего, всё чаще присылали мне незнакомые поэты с Украины свои стихи, получила в подарок несколько книжек харьковских издательств, из Киева — интересный альманах «Юрьев день», а потом и новый интеллектуальный журнал «Дикое поле» из Донецка, такой родной, напоминающий наш ленинградский когдатошний самиздат, со стихами, кстати, Алексея Парщикова, известного московского поэта; а ведь прежде чем стать одной из поэтических звёзд на столичном небосклоне он был тамошним хлопцем, учился в Донецке, в Ставрополе, в Киеве... Сейчас, между прочим, живёт в Кёльне. Словом, сначала зрело предчувствие, а потом уже постучалась в висок идея...)И когда в дверь уже во второй раз постучался яркий, самобытный (хочется написать: «самостийный») киевский поэт, председатель комиссии по межнациональным связям Союза Писателей Украины, к тому же, неутомимый пропагандист талантливых стихов, где бы и кем бы они ни были написаны, Юрий Каплан, встретила его не только я, но и эта моя, уже оформившаяся в проект, мысль...Скоро сказка сказывается — и споро дело делается.Юрий собрал и составил украинскую часть Антологии, это была огромная, я бы даже сказала, титаническая, кропотливая работа, причем, без всяких гарантий, что наша идея встретит в Германии понимание. Более пятидесяти авторов представлены здесь, хороших – и разных. Ибо составитель, хотя у него, как у всякого поэта, есть, разумеется, свои личные вкусы и симпатии, старался показать все срезы современной изящной русской словесности в своей стране.Я зарылась с головой в эти шуршащие, кричащие, щебечущие листы, открывая для себя новые имена и новый поэтический мир...Александр Кабанов, Вячеслав Рассыпаев, Елена Москаленко, Ирина Иванченко...Стоп. Не буду. Тут впору всё оглавление перечислить.Но нет, всё-таки не удержусь от цитирования: Мой вокзал для тебя —лишь пролог в предстоящую повесть,где плывёт Ливерпуль по реке,как отвязанный плот.Здесь бронзовый Ленин меня провожает на поезд.там бронзовый Леннон приветствует мой самолёт. Эти строки принадлежат уже упомянутой Ирине. Откуда же знать эмигрантам её стихи? Когда большинство из них уезжало, Ирине не было ещё и двадцати лет. Как и многим поэтам, стихи которых вошли в книгу. А ведь есть ещё и так называемое «потерянное поколение», те, кому — чуть за пятьдесят, на Украине эти поэты уже «нашлись», а к всемирному читателю выходят не щедро... Время такое. Цензуру осуществляет уже не вездесущий КГБ, но — «их лабазное сиятельство» коммерция.Помню, как дрожал от аплодисментов мюнхенский зал, когда на всегерманском Фестивале поэзии впервые вышел на сцену наш гость Юрий Каплан. Он покорил всех мощью поэтического голоса, открытостью и — новизной. (Имя же его было собравшимся незнакомо. Потому что родился он, по меткому поэтическому выражению одного из украинских авторов, тоже «между Иосифом Сталиным и Иосифом Бродским»).А как тот же зал замер, когда зазвучал поэтический голос прозаика, в основном, Сергея Соловьева, не так давно — киевлянина, а теперь — жителя Мюнхена...Всего-то — несколько стихотворений, а в них — урок философии и мастерства.Мне вообще кажется, что русская поэзия Украины (хочется уйти от в чем-то шовинистического, причем, обоюдно шовинистического термина «русскоязычная»...) немножко другая, чем, скажем, в Петербурге: в ней больше красок, здоровья, мелодики, выученности, школы, но — может быть — меньше выстроенных особых внутренних «слоновых башен», святой болезненности культурологического мироощущения, которая — вот парадокс литературы — и остаётся на века...Да что сравнивать!Талантливые стихи — всегда и везде талантливые стихи. Тем более здесь, в Германии, где, по выражению опять-таки Марины Ивановны Цветаевой, «кто только ни пишет стихов…». Я бы добавила, что иногда кажется легче пересчитать тех, кто не пишет...
Опубликовано редактором: , 23.11.2007
Антология современной русской поэзии Украины
Журнал «Новая Литература»
Новая Литература | Антология современной русской поэзии Украины, Татьяна Калашникова
Комментариев нет:
Отправить комментарий